?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Начало http://uborshizzza.livejournal.com/2037791.html#cutid1
http://uborshizzza.livejournal.com/2038202.html

Образ родителя-врага известен традиционному фольклору. Врагом, губящим или околдовывающим, оказывается в основном не родная мать, а мачеха, но и мать может действовать в фольклоре аналогичным образом. В сказках мать может пытаться погубить дочь непосильной работой, а сына — трудной, невыполнимой задачей. Изведение ребенка в сказке часто связано с изменением семейного положения матери, когда она повторно выходит замуж или обзаводится любовником. Цель изведения в данном случае может прочитываться как устранение соперницы (дочери) или гипотетического претендента на сексуальную связь с ней (сына), что в любом случае характеризует ее как блудницу, нечестивицу.
В русском фольклоре выдача дочери замуж или отправление сына в дорогу может изображаться как изведение их матерью («не чаяла матушка сына милого избыть», «не чаяла мене матуш¬ка до веку сбыть» (свадебное причитание) и т. д.) В фольклоре существует и мотив пожирания ребенка, где действуют как мать, так и мачеха. Пинежская «присказка», содержащая строки: «Отец меня зарезал <...> / Мачеха велела <...> / Сестра мяса не ела <...> / По подстолицуходила <...> / Костоцки собирала <...> / На окосоцко клала <...> / Да пресным молоцком поливала» [Сказки и предания 1934: № 127], является стихотворным переложением сюжета сказки о съеденном мальчике, известного как русскому, так и европейскому фольклору.
Мотив детоубийства, в том числе съедения ребенка матерью-прародительницей, распространен в фольклоре разных народов мира; то же можно сказать о мотиве жертвоприношения детей родителями, существующем, к примеру, в иудаистской и античной мифологиях (Исаак, Ифигения). Можно найти в фольклоре и мотив ребенка как заместительной жертвы за родителей. В духовном стихе о святом Егории, когда царю достается жребий идти на съедение к змею, царица советует ему следующее:
Не кручинься, царь, и не печалуйся.
У нас есть с тобой кем заменитися,
У нас есть с тобой дитя единое:
Она единая дочь немилая,
Она верует веру все не нашую,
Богу молится она распятому [Голубиная книга 1991: 61-62].
Примечательно, что мотивировкой выступает христианская вера дочери, ее праведность, как и в текстах Иоанна (Береславского). Мотив ребенка — заместительной жертвы — проникает и в литературу. Так, герой стихотворения Н. Заболоцкого «Искушение», прося пощады у пришедшей за ним смерти, обещает отдать ей вместо себя «единственную дочку», крестьянин из рассказа И. А. Бунина «Жерт¬ва» предлагает Илье-пророку убить его новорожденную дочь, и после этого его несчастья прекращаются и т. д. (в литературе, правда, замена происходит безотносительно к праведности). Родителей, преследовавших детей за веру или усердие в вере, находим в агиографической литературе (св. Екатерину преследует язычник-отец, св. Феодосия Киево-Печерского — неразумная мать). Изображение родителей и старшего поколения как воплощения старого мира, преследующего своих детей, которые этот мир разрушают, оказывается популярным в советской «агиографии» — «житиях» пионеров-героев. Наконец, психоаналитические концепции формируют представление о калечащих сознание ребенка и негативно влияющих на всю его последующую жизнь материнской гиперопеке и авторитарном воспитании. Это представление, ставшее популярным со второй половины XX в., широко отражено в психологической и околопсихологической литературе, а также в художественной литературе, как в западной, так и в отечественной.
Как представляется, не последняя роль в формировании образа матери-ведьмы в текстах Богородичного Центра принадлежит собственно детской мифологии. Некоторые образы из текстов Иоанна напрямую соотносятся с образами «страшных историй». Вот, например, как действуют демоны, подселенные матерью:
Кормушкой вурдалаков) стала душа твоя, кладбищем призраков, надмирным погостом... Огромная черная тень метнулась над тобою и протянулась хищная рука: силишься встать — тебе не дают. Зеленый глаз вперился в твое лицо и надзирает неусыпно, насколько глубоко ты погружен в проклятие сна <...> А ночью страшная бабка подкрадывается к твоей спине и костлявой рукой вытаскивает из позвоночника нить жизненной энергии... [Иоанн 1991b: 61-62].
Черная рука, зеленый глаз, старуха ведьма, вампир, ночь, кладбище, людоедство — популярнейшая топика детских «страшных историй» и мифологических рассказов, в которых мать нередко предстает в качестве людоедки, убийцы, оборотня. Истоки этого мотива могут объясняться амбивалентностью в детском сознании образа матери — и оберегающей, и наказывающей; в качестве одной из его функций называют «отделение от прежней социальной группы (семьи)», что соотносится с личностным взрослением. Примечательно, что сказочный мотив «дети у людоеда» напрямую коррелирует с инициацией. Тема отчуждения от семьи, в особенности от матери, как знак личностного взросления отражена, например, в стихотворении Б. Л. Пастернака:
Так начинают. Года в два
От мамки рвутся в тьму мелодий,
Щебечут, свищут, — а слова
Являются о третьем годе.
Так начинают понимать.
И в шуме пущенной турбины
Мерещится, что мать — не мать,
Что ты — не ты, что дом — чужбина. [Пастернак 1990: 182-183].

Безусловно, представление о матери-ведьме у Иоанна сложилось не в последнюю очередь через переживание его собственного детского опыта взаимоотношений с авторитарной матерью — «заслуженной ведьмой СССР» [Иоанн, Николай 1991: 46]. Свой опыт он переносит на опыт исторический. В качестве подтверждения можно привести следующий пример: в одном тексте он пишет о советском идеале «блудницы» в лице Любови Орловой. Из другого текста выясняется, что будущего архиепископа Иоанна мать била под включенную пластинку Орловой, и даже больше — была похожа на нее сама. В психологической литературе можно встретить мнение, что доминирование в семье матери создает напряжение в отношениях с детьми, что вызывает у них неврозы (известны детские фобии, связанные с боязнью матери). Вероятно, подобная ситуация возникла в семье будущего архиепископа Иоанна, при этом инфантильный опыт и комплекс подростковых переживаний сохранился в его памяти на долгие годы, чем вызвано, например, использование топики «страшилок».
Можно также предположить, что параллельно с осмыслением прошлого на общероссийском уровне Иоанн изживает свой идущий из детства невроз. Его поздние тексты полностью опровергают то, что он писал в начале 1990-х гг. Например, в 1995 г. о проповеди крайнего аскетизма в семейных отношениях он пишет следующее:
Эту агрессивно-невротическую «работу» ведут травматики, агрессивно вытесняя всякое проявление любви к женщине, семейственности, любви к детям, любви к родителям <...> Характерно, например, отношение Иосифа Волоцкого к своей матери, которую не пожелал даже видеть... О таком монашестве не должно быть речи в Церкви! В рисуемом Иоанном «перевернутом мире» женщины управляют мужчинами, мать становится во главе семьи, отец предстает как неудачник и слабак, находящийся под каблуком у своей половины. Традиционные тендерные роли меняются:
Ты мужчина только в теле физическом. Аастрально — ты дыра, ты женщина! Она же — мужеподобна [Иоанн 1991с: 130].
Мотив перемены поведения полов в целом характерен для эсхатологического текста (например, в русских эсхатологических текстах одним из признаков конца света является ношение женщинами мужской одежды). В этом мире оказывается необязательным придерживаться традиционной христианской этики почитания родителей, потому что, следуя логике Иоанна (Береславского), почитая богоборческое поколение, мы поклоняемся сатане. И функцию избранного, носителя истины принимает на себя «низкий герой» — ребенок, с одной стороны, слабый и униженный, с другой — воплощающий идею чистоты и возрождения.
Данный мотив востребован и другими новыми религиоз¬ными движениями, в том числе Белым Братством. Несмотря на то, что эти два движения находились между собой в весьма недружественных отношениях, в литературе Братства периодически встречаются заимствования лексики из богородичной литературы («бойцы Пречистой», «рыцари», «родовой поток» и т. д.). Заимствуются практически целые тексты. Из цитируемых ниже двух текстов первый происходит из Богородичного Центра, второй — из Белого Братства:
— Саша, иди домой! — кричит мать, выпрастовая некое тысячеметровое лассо и забирая в него все окружающее пространство. И вся душа дрожит, ребенок идет на крик, как кролик в пасть удава... На окрике можно не только психически окрасть, но и убить. Тот¬час выходят силы, и ты — как сдутая футбольная камера [Иоанн 1991с: 149].
Мама открывает окно и громко кричит через весь двор: «Петя! Иди кушать!» И хотя, казалось бы, приглашение приятное, но пяти¬летний Петя неохотно поплелся домой. Эта картина повторяется во многих местах и со многими детьми. И неохотно идут они обедать домой совсем не потому, что не голодны, нет, время обеда уже пришло и они хотят есть, однако, голос мамы — это как энергетический) удар для свободы души, как петля лассо, накинутая на свободную волю ребенка, своим неусыпным надзором мама закабалила, лишила душу свободы [Ю 1995, № 18] (подписано: «иеромонах Антоний»),
В данном случае не исключен прямой плагиат; впрочем, заимствование текста может являться свидетельством мобильности адептов религиозных сообществ в начале 1990-х гг. Пере¬ходя из одной религиозной группы в другую, человек мог приносить с собой тексты и сюжеты, известные предыдущей группе.
Следует отметить, что в то время как в текстах Богородичного Центра образ родителей-врагов используется в качестве метафоры для антагонизма поколений, в текстах раннего Белого Братства он призван объяснить негативную реакцию семьи на «уход в секту» подростка. Родители, разыскивающие своих ушедших из дома детей, предстают в этих текстах как убийцы, истребляющие юсмалиан:
Так, как юсмалиане рассеяны по всему СНГ, то московские роди¬тели намерены убивать питерских детей, питерские — московских, киевские — донецких или днепропетровских, херсонские — тульских и т. д. <...> т. е. убивать своих же <...> только чужими руками [Ю 1993, № 11: 3].
Подробно анализируя такой важный топос народной эсхатологии конца XX в., как демографическое неблагополучие (начиная от вымирания людей и заканчивая женскими гре¬хами, напрямую или опосредованно влияющими на воспроизводство населения, а также грехами общества против рода и матери), Т. Б. Щепанская делает любопытный вывод, что ключевым негативным символом «последних времен» является «антиматеринство», основным носителем которого является власть. Описанные выше представления, когда «антиматеринство» не только направлено против (греховной) власти, но и оказывается спасительным, показывают неабсолютность предложенной исследовательницей кар¬тины, но отнюдь не ее несостоятельность. В данном случае мы видим, что полярность тех или иных символов, составляющих мифологическую картину мира, может с легкостью меняться в зависимости от контекста и прагматики: если власть, в рам¬ках эсхатологии демонизируемая и отторгаемая, ассоциируется с «подавлением материнства» (именно это и описывает Щепанская), это подавление воспринимается как зло; если же власть ассоциируется с материнством, этого достаточно, чтобы последнее было дискредитировано.
Buy for 60 tokens
Buy promo for minimal price.

Latest Month

Сентябрь 2019
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930     

Метки

Разработано LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow