?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Переход по щелчкуВ верхнее тематическое оглавление
 Переход по щелчку Тематическое оглавление (Рецензии и критика: литература)


В «МК» прочла колонку А. Невзорова
http://www.mk.ru/specprojects/free-theme/article/2013/02/25/817538-mertvyie-malchiki-kak-starinnaya-duhovnaya-skrepa.html
Там среди прочего был упомянут Ф.М. Достоевский:
«В истечении срока годности русской литературы нет ничего загадочного. Время всегда безжалостно к сочинениям, особенно к перегруженным идеологией. Простой пример — Достоевский. Как мы помним, именно его черносотенцы упорно объявляли своим кумиром. И они оказались абсолютно правы: иной аудитории у него практически не осталось. Правда, даже для них этот религиозный фанатик XIX века, крепко настоянный на эпилепсии и педофилии, чересчур «заборист» и при сегодняшнем «употреблении внутрь» разбавляется различными «А. Менями». Что опять же указывает на настоящее место Достоевского — в свечных ларьках, рядышком с Журналом Московской патриархии и двуглавыми матрешками. С него можно сдувать пылинки, как с сувенира, но вот интерес к нему сложно пробудить даже таким проверенным способом, как ворошение старых пикантностей.
Бесполезно вспоминать маленьких крестьянских девочек, которых генератору православной духовности возили в баню для педофильских забав (об этом откровенно пишет в письме к Л.Толстому личный биограф Достоевского Страхов). Уже никогда больше не станет скандалом и трезвый пересказ его биографии. Конечно, мы помним, что арестован и приговорен Достоевский был за атеизм и вольнодумство. Понимаем, что ужас приговора и каторги, по всей вероятности, «сломал» его и научил никогда больше не ходить «за флажки». Этот же страх сделал Достоевского главным соловьем режима, заставил жить и писать так, чтобы ужас семеновского плаца никогда не повторился в его личной истории. В своей верности православному тоталитаризму Достоевский, конечно, забавно лез из кожи вон, но его можно понять и простить — залы казино уютнее каторжных бараков
».
Все, что пишет Невзоров, надо делить на 10. Я решила найти то письмо Страхова, на которое он ссылается.
В 1913 году в Журнале «Современный мир» было напечатано письмо, которое биограф Достоевского Н.Н. философ Н.Н. Страхов
http://ru.wikipedia.org/wiki/%D1%F2%F0%E0%F5%EE%E2,_%CD%E8%EA%EE%EB%E0%E9_%CD%E8%EA%EE%EB%E0%E5%E2%E8%F7
написал Толстому еще в 1883 году. Ко времени публикации этого письма Страхова уже не было в живых. Письмо это вызвало скандал, а вдова Анна Григорьевна вынуждена была давать опровержения.
«Вот и теперь, уже перед близким концом, приходится мне выступить в защиту светлой, памяти моего незабвенного мужа против гнусной клеветы, взведенной на него человеком, которого муж мой, я и вся наша семья десятки лет считали своим искренним другом. Я говорю о письме Н.Н. Страхова к графу Л.Н. Толстому (от 28 ноября 1883 г.), появившемся в октябрьской книжке «Современного мира» за 1913 год.
В ноябре этого года, вернувшись после лета в Петроград и встречаясь с друзьями и знакомыми, я была несколько удивлена тем, что почти каждый из них спрашивал меня, читала ли я письмо Страхова к графу Толстому? На мой вопрос, где оно было напечатано, мне отвечали, что читали в какой-то газете, но в какой — не помнят. Я не придавала значения подобной забывчивости и не особенно заинтересовалась известием, так как что, кроме хорошего (думала я), мог написать Н.Н. Страхов о моем муже, который всегда выставлял его как выдающегося писателя, одобрял его деятельность, предлагал ему темы, идеи для работы? Только потом я догадалась, что никому из «забывчивых» моих друзей и знакомых не хотелось огорчить меня смертельно, как сделал это наш фальшивый друг своим письмом. Прочла я это злосчастное письмо только летом 1914 года, когда стала разбирать бесчисленные вырезки из газет и журналов, доставленные мне агентством для пополнения московского «Музея памяти Ф.М. Достоевского».
«Напишу Вам, бесценный Лев Николаевич, небольшое письмо, хотя тема у меня богатейшая. Но и нездоровится, и очень долго бы было вполне развить эту тему. Вы, верно, уже получили теперь Биографию Достоевского — прошу Вашего внимания и снисхождения — скажите, как Вы ее находите. И по этому-то случаю хочу исповедаться перед Вами. Все время писанья я был в борьбе, я боролся с подымавшимся во мне отвращением, старался подавить в себе это дурное чувство. Пособите мне найти от него выход. Я не могу считать Достоевского ни хорошим, ни счастливым человеком (что, в сущности, совпадает). Он был зол, завистлив, развратен, и он всю жизнь провел в таких волнениях, которые делали его жалким и делали бы смешным, если бы он не был при этом так зол и так умен. Сам же он, как Руссо, считал себя лучшим из людей и самым счастливым. По случаю биографии я живо вспомнил все эти черты. В Швейцарии, при мне, он так помыкал слугою, что тот обиделся и выговорил ему: «Я ведь тоже человек!» Помню, как тогда же мне было поразительно, что это было сказано проповеднику гуманности и что тут отозвались понятия вольной Швейцарии о правах человека.
Такие сцены были с ним беспрестанно, потому что он не мог удержать своей злости. Я много раз молчал на его выходки, которые он делал совершенно по-бабьи, неожиданно и непрямо; но и мне случалось раза два сказать ему очень обидные вещи. Но, разумеется, в отношении к обидам он вообще имел перевес над обыкновенными людьми и всего хуже то, что он этим услаждался, что он никогда не каялся до конца во всех своих пакостях. Его тянуло к пакостям, и он хвалился ими. Висковатов стал мне рассказывать, как он похвалялся, что… в бане с маленькой девочкой, которую привела ему гувернантка. Заметьте при этом, что при животном сладострастии у него не было никакого вкуса, никакого чувства женской красоты и прелести. Это видно в его романах. Лица, наиболее на него похожие, — это герой «Записок из подполья», Свидригайлов в «Преступлении и наказании» и Ставрогин в «Бесах». Одну сцену из Ставрогина (растление и пр.) Катков не хотел печатать, а Достоевский здесь ее читал многим.
При такой натуре он был очень расположен к сладкой сентиментальности, к высоким и гуманным мечтаниям, и эти мечтания — его направление, его литературная музыка и дорога. В сущности, впрочем, все его романы составляют самооправдание, доказывают, что в человеке могут ужиться с благородством всякие мерзости.
Как мне тяжело, что я не могу отделаться от этих мыслей, что не умею найти точки примирения! Разве я злюсь? Завидую? Желаю ему зла? Нисколько: я только готов плакать, что это воспоминание, которое могло бы быть светлым — только давит меня!
Припоминаю Ваши слова, что люди, которые слишком хорошо нас знают, естественно, не любят нас. Но это бывает и иначе. Можно при близком знакомстве узнать в человеке черту, за которую ему потом будешь все прощать. Движение истинной доброты, искра настоящей сердечной теплоты, даже одна минута настоящего раскаяния — может все загладить; и если бы я вспомнил что-нибудь подобное у Достоевского, я бы простил его и радовался бы на него. Но одно возведение себя в прекрасного человека, одна головная и литературная гуманность — Боже, как это противно!
Это был истинно несчастный и дурной человек, который воображал себя счастливцем, героем и нежно любил одного себя. Так как я про себя знаю, что могу возбуждать сам отвращение, и научился понимать и прощать в других это чувство, то я думал, что найду выход и по отношению к Достоевскому. Но не нахожу и не нахожу!
Вот маленький комментарий к моей Биографии; я бы мог записать и рассказать и эту сторону в Достоевском, много случаев рисуются мне гораздо живее, чем то, что мною описано, и рассказ вышел бы гораздо правдивее; но пусть эта правда погибнет, будем щеголять одною лицевою стороною жизни, как мы это делаем везде и во всем!
…Я послал Вам еще два сочинения (дублеты), которые очень сам люблю и которыми, как я заметил, бывши у Вас, Вы интересуетесь. Pressense — прелестная книга, перворазрядной учености, a Joly, — конечно, лучший перевод М. Аврелия, восхищающий меня мастерством».
Приведу ответ графа Л.Н. Толстого. «Книгу Пресансе я тоже прочитал, но вся ученость пропадает от загвоздки. Бывают лошади-красавицы: рысак — цена 1000 рублей, и вдруг заминка — и лошади-красавице, и силачу цена — грош. Чем я больше живу, тем больше ценю людей без заминки. Вы говорите, что помирились с Тургеневым. А я очень полюбил. И забавно, — за то, что он был без заминки и свезет, а то рысак, да никуда на нем не уедешь, если еще не завезет в канаву. И Пресансе и Достоевский — оба с заминкой. И у одного вся ученость, у другого — ум и сердце пропали ни за что. Ведь Тургенев и переживет Достоевского — и не за художественность, а за то, что без заминки».
Приведу и ответное письмо Н.Н. Страхова от 12 декабря 1883 года.
«Если так, то напишите же, бесценный Лев Николаевич, о Тургеневе. Как я жажду прочесть что-нибудь с такою глубокою подкладкою, как Ваша! А то наши писания — какое-то баловство для себя или комедия, которую мы играем для других. В своих Воспоминаниях я все налегал на литературную сторону дела, хотел написать страничку из Истории Литературы, но не мог вполне победить своего равнодушия. Лично о Достоевском я старался только выставить его достойнства; но качеств, которых у него не было, я ему не приписывал. Мой рассказ о литературных делах, вероятно, мало Вас занял. Сказать ли, однако, прямо? И Ваше определение Достоевского хотя многое мне прояснило, все-таки мягко для него. Как может совершиться в человеке переворот, когда ничто не может проникнуть в его душу дальше известной черты? Говорю — ничто, в точном смысле этого слова; так мне представляется его душа. О, мы, несчастные и жалкие создания! И одно спасение — отречься от своей души».
Письмо Н.Н. Страхова возмутило меня до глубины души. Человек, десятки лет бывавший в нашей семье, испытавший со стороны моего мужа такое сердечное отношение, оказался лжецом, позволившим себе взвести на него такие гнусные клеветы! Было обидно за себя, за свою доверчивость, за то, что оба мы с мужем так обманулись в этом недостойном человеке.
Меня удивило в письме Н.Н. Страхова, что «все время писанья (Воспоминаний) он боролся с подымавшимся в нем отвращением». Но зачем же, чувствуя отвращение к взятому на себя труду и, очевидно, не уважая человека, о котором взялся писать, Страхов не отказался от этого труда, как сделал бы на его месте всякий уважающий себя человек? Не потому ли, что не желал поставить меня, издательницу, в затруднительное положение в деле приискания биографа? Но ведь биографию взял на себя писать Ор. Ф. Миллер, да и имелись в виду другие литераторы (Аверкиев, Случевский), написавшие ее для дальнейших изданий.
Страхов говорит в своем письме, что Достоевский был зол, и в доказательство приводит глупенький случай с кельнером, которым он будто бы «помыкал». Мой муж, из-за своей болезни, был иногда очень вспыльчив, и возможно, что он закричал на лакея, замедлившего подать ему заказанное кушанье (в чем другом могло бы выразиться «помыкание» кельнера?), но это означало не злость, а лишь нетерпеливость. И как неправдоподобен ответ слуги: «Я ведь тоже человек!» В Швейцарии простой народ так груб, что слуга, в ответ на обиду, не ограничился бы жалостными словами, а сумел и посмел бы ответить сугубою дерзостью, вполне рассчитывая на свою безнаказанность.
Не могу понять, как у Страхова поднялась рука написать, что Федор Михайлович был «зол» и «нежно любил одного себя»? Ведь Страхов сам был свидетелем того ужасного положения, в которое оба брата Достоевские были поставлены запрещением «Времени», происшедшим благодаря неумело написанной статье («Роковой вопрос») самого же Страхова. Ведь не напиши Страхов такой неясной статьи, журнал продолжал бы существовать и приносить выгоды и после смерти М.М. Достоевского, на плечи моего мужа не упали бы все долги по журналу и не пришлось бы ему всю свою остальную жизнь так мучиться из-за уплаты взятых на себя по журналу обязательств. Поистине можно сказать, что Страхов был злым гением моего мужа не только при его жизни, но, как оказалось теперь, и после его смерти. Страхов был очевидцем и того, что Федор Михайлович долгое время помогал семье своего умершего брата М.М. Достоевского, своему больному брату Николаю Михайловичу и пасынку П.А. Исаеву. Человек со злым сердцем, любивший одного себя, не взял бы на себя трудно выполнимых денежных обязательств, не взял бы на себя и заботу о судьбе родных. И вот, зная мельчайшие подробности жизни Федора Михайловича, сказать про него, что он был «зол» и «нежно любил одного себя», было со стороны Страхова полною недобросовестностью.
Со своей стороны, я, прожившая с мужем четырнадцать лет, считаю своим долгом засвидетельствовать, что Федор Михайлович был человеком беспредельной доброты. Он проявлял ее в отношении не одних лишь близких ему лиц, но и всех, о несчастии, неудаче или беде которых ему приходилось слышать. Его не надо было просить, он сам шел со своею помощью. Имея влиятельных друзей (К.П. Победоносцева, Т.И. Филиппова, И.А. Вышнеградского), муж пользовался их влиянием, чтобы помочь чужой беде. Скольких стариков и старух поместил он в богадельни, скольких детей устроил в приюты, скольких неудачников определил на места! А сколько приходилось ему читать и исправлять чужих рукописей, сколько выслушивать откровенных признаний и давать советы в самых интимных делах. Он не жалел ни своего времени, ни своих сил, если мог оказать ближнему какую-либо услугу.
Помогал он и деньгами, а если их не было, ставил свою подпись на векселях и, случалось, платился за это. Доброта Федора Михайловича шла иногда вразрез с интересами нашей семьи, и я подчас досадовала, зачем он так бесконечно добр, но я не могла не приходить в восхищение, видя, какое счастье для него представляет возможность сделать какое-либо доброе дело.
Страхов пишет, что Достоевский был «завистлив». Но кому же он завидовал? Все, интересующиеся русскою литературой, знают, что Федор Михайлович всю жизнь благоговел пред гением Пушкина и лучшею статьею, возвеличившею великого поэта, была Пушкинская речь, произнесенная им в Москве при открытии ему памятника.
Трудно допустить в Федоре Михайловиче зависть к таланту графа Л. Толстого, если припомнить, что говорил о нем мой муж в своих статьях «Дневник писателям. Возьму, для примера, «Дневник» за 1877 год: в январском номере, говоря о герое «Детства и Отрочества», Федор Михайлович выразился, что это «чрезвычайно серьезный психологический этюд над детской душой, удивительно написанный». В февральском выпуске муж называет Толстого «необыкновенной высоты художником». В «Дневнике» за июль — август Федор Михайлович выставил «Анну Каренину» как «факт особого значения, который бы мог отвечать за нас Европе, на который мы могли бы указать Европе». Далее (там же) говорит: «он гениально намечен поэтом в гениальной сцене романа, в сцене смертельной болезни героини романа». В заключение статьи муж говорит: «Такие люди, как автор Анны Карениной, — суть учители общества, наши учители, а мы лишь ученики их».
В знаменитом романисте Гончарове Федор Михайлович не только ценил его «большой ум», но высоко ставил его талант, искренно любил его и называл своим любимейшим писателем.
Говорить ли об отношении Федора Михайловича к поэту Некрасову, который всегда был дорог ему по воспоминаниям юности и которого он называл великим поэтом, создавшим великого «Власа»?. Статья по поводу смерти Некрасова, в которой Федор Михайлович сказал, что «он в ряду поэтов (т. е. приходивших с «новым словом») должен прямо стоять вслед за Пушкиным и Лермонтовым». Эта статья, по признанию знатоков русской литературы, могла считаться лучшею из статей, написанных по поводу кончины поэта.
Вот каковы были отношения моего мужа к талантам и произведениям наших выдающихся писателей, и слова Страхова, что Достоевский был завистлив, были жестокою к нему несправедливостью.
Но еще более вопиющею несправедливостью были слова Страхова, что мой муж был «развратен», что «его тянуло к пакостям, и он хвалился ими». В доказательство Страхов приводит сцену из романа «Бесы», которую «Катков не хотел печатать, но Достоевский здесь ее читал многим».
Федору Михайловичу для художественной характеристики Николая Ставрогина необходимо было приписать герою своего романа какое-либо позорящее его преступление. Эту главу романа Катков действительно не хотел напечатать и просил автора ее изменить. Федор Михайлович был огорчен отказом и, желая проверить правильность впечатления Каткова, читал эту главу своим друзьям: К.П. Победоносцеву, А.Н. Майкову, Н.Н. Страхову и др., но не для похвальбы, как объясняет Страхов, а прося их мнения и как бы суда над собой. Когда же все они нашли, что сцена «чересчур реальна», то муж стал придумывать новый варьянт этой необходимой, по его мнению, для характеристики Ставрогина сцены. Варьянтов было несколько, и между ними была сцена в бане (истинное происшествие, о котором мужу кто-то рассказывал) 286. В сцене этой принимала преступное участие «гувернантка», и вот ввиду этого, лица, которым муж рассказывал варьянт (в том числе и Страхов), прося их совета, выразили мнение, что это обстоятельство может вызвать упреки Федору Михайловичу со стороны читателей, будто он обвиняет в подобном бесчестном деле «гувернантку» и идет таким образом против так называемого «женского вопроса», как когда-то упрекали Достоевского, что он, выставив убийцей студента Раскольникова, будто бы тем самым обвиняет в подобных преступлениях наше молодое поколение, студентов.
И вот этот варьянт романа, эту гнусную роль Ставрогина, Страхов, в злобе своей, не задумался приписать самому Федору Михайловичу, забыв, что исполнение такого изощренного разврата требует больших издержек и доступно лишь для очень богатых людей, а мой муж всю свою жизнь был в денежных тисках. Ссылка Страхова на профессора П.А. Висковатова для меня тем поразительнее, что профессор никогда у нас не бывал; Федор же Михайлович имел о нем довольно легковесное мнение, чему служит доказательствам приведенный в письме к А.Н. Майкову рассказ о встрече в Дрездене с одним русским.
С своей стороны, я могу засвидетельствовать, что, несмотря на иногда чрезвычайно реальные изображения низменных поступков героев своих произведений, мой муж всю жизнь оставался чуждым «развращенности». Очевидно, большому художнику благодаря таланту не представляется необходимым самому проделывать преступления, совершенные его героями, иначе пришлось бы признать, что Достоевский сам кого-нибудь укокошил, если ему удалось так художественно изобразить убийство двух женщин Раскольниковым.
С глубокою благодарностью вспоминаю я, как относился Федор Михайлович ко мне, как оберегал меня от чтения безнравственных романов и как возмущался, когда я, по молодости лет, передавала ему слышанный от кого-либо скабрезный анекдот. В своих разговорах муж мой всегда был очень сдержан и не допускал циничных выражений. С этим, вероятно, согласятся все лица, его помнящие.
Прочитав клеветническое письмо Страхова, я решила протестовать. Но как это сделать? Для возражения против письма было упущено время: появилось оно в октябре 1913 года, я же узнала о нем почти через год. Да и что такое значит возражение, помещенное в газетах? Оно затеряется в текущих новостях, забудется, да и многими ли будет прочтено? Я стала советоваться с моими друзьями и знакомыми, из которых некоторые знавали моего покойного мужа. Мнения их разделились. Одни говорили, что к этим гнусным клеветам надо отнестись с презрением, которое они заслуживают. Говорили, что значение Федора Михайловича в русской и всемирной литературе настолько высоко, что клеветы не повредят его светлой памяти; указывали и на то, что появление письма не вызвало даже никаких толков в текущей литературе, до того большинству пишущих была ясна клевета и понятен клеветник. Другие говорили, что, напротив, мне необходимо протестовать, помня пословицу: «Calomniez, calomniez, il en reste toujours quelque chose!» («Клевещите, клевещите, что-нибудь да останется!» (фр.))
Говорили, что из того обстоятельства, что я, посвятившая всю свою жизнь служению мужу и его памяти, не нашла возможным опровергнуть клевету, могут вывести, что в ней заключалось что-нибудь верное. Мое молчание явилось бы как бы подтверждением клеветы.
Многие, возмущенные письмом Страхова, находили, однако, что одно мое опровержение недостаточно. Что следует друзьям и лицам, с добрым чувством помнящим Федора Михайловича, написать протест против взведенных на него Страховым клевет. Некоторые лица взяли на себя труд составления протеста и собирания подписей. Другие лица захотели выразить свое возмущение отдельными письмами. Многие из друзей моих высказали мнение, что, в противовес клевете, следовало бы приложить к протесту статьи (воспоминания), которые разновременно были напечатаны в журналах и рисуют Федора Михайловича, как необычайно доброго и отзывчивого человека. Следуя совету друзей, присоединяю как протест, так и статьи к моим воспоминаниям.
Говоря со многими лицами по поводу этого злосчастного, так омрачившего последние мои годы письма, я спрашивала, как они представляют себе, — что побудило Страхова написать его письмо? Большинство склонялось к тому, что это было «jalousie de metier» («профессиональная зависть» (фр.)), столь обычное в литературном мире; что, вероятно, Федор Михайлович по своей искренности, а может быть, и резкости, обидел Страхова (последний и сам говорит об этом), и вот явилось желание отомстить, хотя бы и умершему. Высказать свое мнение печатно Страхов не посмел, так как знал, что вызовет против себя слишком много защитников памяти Достоевского, а ссориться с людьми было не в характере Страхова. Одно из лиц, близко знавшее Страхова, высказало мне мысль, что своим письмом он хотел «очернить, принизить» Достоевского в глазах Толстого. Когда я усомнилась в этом предположении, мой собеседник высказал свое мнение о Страхове довольно оригинальное.
«Кто, в сущности, был Страхов? Это исчезнувший в настоящее время тип «благородного приживалыцика», каких было много в старину. Вспомните, он месяцами гостит у Толстого, у Фета, у Данилевского, а по зимам ходит по определенным дням обедать к знакомым и переносит слухи и сплетни из дома в дом. Как писатель-философ он был мало кому интересен, но он был всюду желанный гость, так как всегда мог рассказать что-нибудь новое о Толстом, другом которого он считался. Дружбою этою он очень дорожил, и, будучи высокого о себе мнения, возможно, что считал себя опорою Толстого. Каково же могло быть возмущение Страхова, когда Толстой, узнав о смерти Достоевского, назвал усопшего своей «опорой» и высказал искреннее сожаление, что не встречался с ним. Возможно, что Толстой часто восхищался талантом Достоевского и говорил о нем, и это коробило Страхова, и, чтоб пресечь это восхищение, он решил взвести на Достоевского ряд клевет, чтобы его светлый образ потускнел в глазах Толстого. Возможно, что у Страхова была и мысль отомстить Достоевскому за нанесенные когда-то обиды, очернив его пред потомством, так как, видя, каким обаянием пользуется его гениальный друг, он мог предполагать, что впоследствии письма Толстого и его корреспондентов будут напечатаны, и хоть чрез много-много лет злая цель его будет достигнута».
Не разделяя исключительное мнение моего собеседника, я закончу этот тяжелый эпизод моей жизни словами письма Страхова: «в человеке могут ужиться с благородством всякие мерзости
».

Какова же история появления письма Страхова? После смерти Достоевского он написал хвалебную и даже восторженную биографию писателя. Вдова Достоевского доверила ему разбирать архив мужа. И неожиданно для себя Страхов нашел в нем весьма нелицеприятные записки о себе. Достоевский писал, что у Страхова «нет никакого гражданского чувства и долга, никакого негодования к какой-нибудь гадости, а напротив, он сам делает гадости… несмотря на свой строго нравственный вид, втайне сладострастен…готов продать все и всех». А что касается его литературной карьеры, у него не более четырех читателей». Страхов такого не ожидал. Он ходил к ним в дом, Достоевский вроде бы с ним дружил, писал ему письма, а сам, оказывается… Страхов решил отомстить.
Вот здесь высказана эта гипотеза.
http://medtsu.tula.ru/PZ/2012_1/11.pdf
Похоже на правду. Да и зачем бы он писал хвалебную биографию такого чудовища?
Что же касается Невзорова, то, что можно ожидать от человека, который учит лошадей математике? Хотя, может быть, она научилась писать за него колонки. И куда только смотрит Общество защиты животных? Это же явные признаки жестокого обращения.


Buy for 60 tokens
Buy promo for minimal price.

Comments

( 69 комментариев — Порадовать комментарием )
Страница 1 из 2
<<[1] [2] >>
serega133
27 фев, 2013 20:14 (UTC)
Лев Николаевич в этой истории тоже не очень красиво выглядит.
uborshizzza
27 фев, 2013 20:18 (UTC)
После смерти Достоевского он отзывался о нем хорошо и сожалел, что не встретился с ним лично.
(без темы) - serega133 - 27 фев, 2013 20:27 (UTC) - Развернуть
(без темы) - uborshizzza - 27 фев, 2013 20:34 (UTC) - Развернуть
(без темы) - serega133 - 27 фев, 2013 20:49 (UTC) - Развернуть
(без темы) - uborshizzza - 28 фев, 2013 05:57 (UTC) - Развернуть
(без темы) - serega133 - 28 фев, 2013 06:33 (UTC) - Развернуть
(без темы) - uborshizzza - 28 фев, 2013 17:28 (UTC) - Развернуть
(без темы) - valerie_livina - 28 фев, 2013 20:45 (UTC) - Развернуть
maxim108
27 фев, 2013 20:27 (UTC)
великолепный материал, спасибо
uborshizzza
27 фев, 2013 20:35 (UTC)
Спасибо на добром слове
polialeskova
27 фев, 2013 21:07 (UTC)
Надеюсь, и с наветом на Чайковского когда-нибудь разберутся.
(без темы) - uborshizzza - 28 фев, 2013 05:29 (UTC) - Развернуть
lvbspb
27 фев, 2013 21:35 (UTC)
Невзоров совсем плох стал, наверное помрет скоро от избытка желчи.
А гениальность Достоевского от всего этого трепа не пострадает, не дотянуться до него злобным жучкам.

Интересно, а была ли публичная реакция на ответное письмо жены Достоевского от кого-либо?
Кирюха Ломовой
24 авг, 2017 15:13 (UTC)
Что же в нём такого гениального? Ничего. Просто громкое имя. Если я нарисовал бы чёрный квадрат — эио ничего не значило. А то, что егонаризрчал какой-то там Малевия — так сразу гениальное произведение. Просто из-за личности автора распиаренного. Так скажите, в чём гениальность Достоевского и его произведений, пропагагдирующих культ самоистязания и страдания? В каких единицах вы эту гениальность измеряете? Вот сила в ньютонах, масса в граммах, длина в метрах, а где 1 эталонная единица гениальности?
sapojnik
27 фев, 2013 21:52 (UTC)
Невзорыч - дурак. На что он лапу поднимает?? Это ж не РПЦ никчемная, это ДОСТОЕВСКИЙ. Эх... Ну что с дурачка взять?
uborshizzza
28 фев, 2013 05:53 (UTC)
Кто его знает - он мужик многоопытный. Может, в сфере новых веяний все, связанное с педофильством- это модный тренд
(без темы) - (Анонимно) - 25 июн, 2014 12:33 (UTC) - Развернуть
shestakova8
27 фев, 2013 21:58 (UTC)
Бред какой-то...
*Достоевского и сейчас молодое поколение увлеченно читает, а уж о том, что итальянцы обсуждают историю Раскольникова и говорить нечего - постоянно сталкиваюсь.
uborshizzza
28 фев, 2013 05:38 (UTC)
Невзоров рано его хоронит.
karlsonfrom
27 фев, 2013 22:18 (UTC)
А я вот считаю, письмо Стахова правдивым. В пользу этого говорят тексты самого Ф.М. и отзывы других людей - подобные истории он рассказывал еще и Тургеневу.
(Анонимно)
27 фев, 2013 22:58 (UTC)
Может он привирал просто.Мужики любят насчёт баб приврать.
(без темы) - karlsonfrom - 27 фев, 2013 23:09 (UTC) - Развернуть
(без темы) - vic_tvp - 28 фев, 2013 00:16 (UTC) - Развернуть
(без темы) - uborshizzza - 28 фев, 2013 05:35 (UTC) - Развернуть
(без темы) - uborshizzza - 28 фев, 2013 05:32 (UTC) - Развернуть
(без темы) - karlsonfrom - 28 фев, 2013 11:46 (UTC) - Развернуть
(без темы) - enjinrer - 20 авг, 2013 11:19 (UTC) - Развернуть
Кому верить? - karlsonfrom - 28 фев, 2013 11:59 (UTC) - Развернуть
(Анонимно)
27 фев, 2013 22:33 (UTC)
-
(Анонимно)
27 фев, 2013 22:46 (UTC)
Чубайс тоже Достоевского ненавидит.Невзоров и Чубайс-близнецы братья.А почему?Потому что они бесы.Достоевский их вычислил:

"...- Слушайте, мы сначала пустим смуту, - торопился ужасно Верховенский, поминутно схватывая Ставрогина за левый рукав. - Я уже вам говорил: мы проникнем в самый народ. Знаете ли, что мы уж и теперь ужасно сильны? Наши не те только, которые режут и жгут, да делают классические выстрелы или кусаются. Такие только мешают. Я без дисциплины ничего не понимаю. Я ведь мошенник, а не социалист, ха-ха! Слушайте, я их всех сосчитал: учитель, смеющийся с детьми над их богом и над их колыбелью, уже наш. Адвокат, защищающий образованного убийцу тем, что он развитее своих жертв и, чтобы денег добыть, не мог не убить, уже наш. Школьники, убивающие мужика, чтоб испытать ощущение, наши, наши. Присяжные, оправдывающие преступников сплошь, наши. Прокурор, трепещущий в суде, что он недостаточно либерален, наш, наш. Администраторы, литераторы, о, наших много, ужасно много, и сами того не знают! С другой стороны, послушание школьников и дурачков достигло высшей черты; у наставников раздавлен пузырь с желчью; везде тщеславие размеров непомерных, аппетит зверский, неслыханный... Знаете ли, знаете ли, сколько мы одними готовыми идейками возьмем? Я поехал - свирепствовал тезис Littre, что преступление есть помешательство; приезжаю - и уже преступление не помешательство, а именно здравый-то смысл и есть, почти долг, по крайней мере благородный протест. "Ну как развитому убийце не убить, если ему денег надо!" Но это лишь ягодки. Русский бог уже спасовал пред "дешевкой". Народ пьян, матери пьяны, дети пьяны, церкви пусты, а на судах: "двести розог, или тащи ведро". О, дайте, дайте, взрасти поколению. Жаль только, что некогда ждать, а то пусть бы они еще попьянее стали! Ах как жаль, что нет пролетариев! Но будут, будут, к этому идет...
- Слушайте, я сам видел ребенка шести лет, который вел домой пьяную мать, а та его ругала скверными словами. Вы думаете я этому рад? Когда в наши руки попадет, мы пожалуй и вылечим... если потребуется, мы на сорок лет в пустыню выгоним... Но одно или два поколения разврата теперь необходимо; разврата неслыханного, подленького, когда человек обращается в гадкую, трусливую, жестокую, себялюбивую мразь - вот чего надо! А тут еще "свеженькой кровушки", чтоб попривык. Чего вы смеетесь? Я себе не противоречу. Я только филантропам и Шигалевщине противоречу, а не себе. Я мошенник, а не социалист. Ха-ха-ха! Жаль только, что времени мало. Я Кармазинову обещал в мае начать, а к Покрову кончить. Скоро? Ха, ха! Знаете ли, что я вам скажу, Ставрогин: в русском народе до сих пор не было цинизма, хоть он и ругался скверными словами. Знаете ли, что этот раб крепостной больше себя уважал, чем Кармазинов себя? Его драли, а он своих богов отстоял, а Кармазинов не отстоял.
- Ну, Верховенский, я в первый раз слушаю вас и слушаю с изумлением, - промолвил Николай Всеволодович, - вы, стало быть, и впрямь не социалист, а какой-нибудь политический... честолюбец?
- Мошенник, мошенник. Вас заботит, кто я такой? Я вам скажу сейчас, кто я такой, к тому и веду. Не даром же я у вас руку поцеловал. Но надо, чтоб и народ уверовал, что мы знаем, чего хотим, а что те только "машут дубиной и бьют по своим". Эх кабы время! Одна беда - времени нет. Мы провозгласим разрушение... почему, почему, опять-таки, эта идейка так обаятельна! Но надо, надо косточки поразмять. Мы пустим пожары... Мы пустим легенды... Тут каждая шелудивая "кучка" пригодится. Я вам в этих же самых кучках таких охотников отыщу, что на всякий выстрел пойдут, да еще за честь благодарны останутся. Ну-с, и начнется смута! Раскачка такая пойдет, какой еще мир не видал... Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам..."
(Анонимно)
3 фев, 2014 08:55 (UTC)
браво! великолепный ответ словами самого Достоевского. прежде чем ковырять личную жизнь писателя, стоит задать вопрос : зачем это надо ? и кому это надо? Для чего именно сейчас , спустя столько лет? ??? это похоже на то,: кому и за что нужно было убивать Иисуса Христа. Из какой потребности, какого чувства? - из СТРАХА. Достоевский провидец - он предупреждал тогда и его книги актуальны сегодня.именно сегодня, снова. Почему сегодня его праху не дают покоя? - потому что в его описаниях сегодняшнее общество - мы снова столкнулись с либералами. Слова Достоевского 19 века и Делягина 21 века о либеральных правителях мира, России - суть одно и тоже. Бояться книг Достоевского сегодня - это ж не Толкиен, Достоевский ведет к осознаванию действительности, прозрению и ответственности , а не к мистике, развивающей невежество. И что используют в качестве оружия против Достоевского? - его сексуальность - больше не к чему зацепиться. И это сегодня - , когда сексуальной революцией с экрана ТВ развращают подростков! Этого " критики" Достоевского не видят, и туда пыл своей " души" не отправляют. И что особенного было в письмах Достоевского к жене? возможно в 19 веке оральный секс кем-то считался развращением, сегодня - нет. Оральный секс сексуальной психотерапии не патология, а норма. И пусть завидуют те. кто не умеют свои чувства обречь в слова!-
(без темы) - (Анонимно) - 3 фев, 2014 11:25 (UTC) - Развернуть
(без темы) - (Анонимно) - 3 фев, 2014 12:06 (UTC) - Развернуть
vikrussia
27 фев, 2013 23:04 (UTC)
Спасибо. Чрезвычайно поучительная история.
uborshizzza
28 фев, 2013 05:37 (UTC)
Приятно читать письмо жены: умели раньше люди хорошо излагать свои мысли. Нарочно дала полностью, хотя и много получилось. Рада, что френды прочли.
vic_tvp
27 фев, 2013 23:34 (UTC)
Достоевский в октябре 1867-го писал по поводу конгресса анархистов в Женеве: «Никакое описание не передаст этого. Комичность, слабость, бестолковщина, несогласие, противуречие себе — это вообразить нельзя! И эта-то дрянь волнует несчастный люд работников! Это грустно. Начали с того, что для достижения мира на земле нужно истребить христианскую веру. Большие государства уничтожить и поделать маленькие; все капиталы прочь, чтоб все было общее по приказу, и проч. Всё это без малейшего доказательства, всё это заучено еще 20 лет назад наизусть, да так и осталось. И главное огонь и меч — и после того как всё истребится, то тогда, по их мнению, и будет мир»
(Удалённый комментарий)
uborshizzza
28 фев, 2013 05:33 (UTC)
Жизнь таких людей давно известна до дня, и нечего выдумывать.
(без темы) - (Анонимно) - 28 фев, 2013 19:04 (UTC) - Развернуть
(без темы) - (Анонимно) - 28 фев, 2013 19:35 (UTC) - Развернуть
killa_kan
28 фев, 2013 06:54 (UTC)
Как-то было время, пришлось слушать Невзорова. Даже не зная темы о которой он говорит, и поэтому не имея возможности судить лжет ли он на самом деле.
Почему-то с первого раза когда увидел его на экране, еще не зная кто он такой первые ассоциации с ним были - злобное высокомерие и подлость.
Ему не хочется верить. Просто не хочется. Или только у меня так?
uborshizzza
28 фев, 2013 17:21 (UTC)
У всех, кроме редакции МК и еще А. Никонова, который во всем с ним солидарен.
(без темы) - (Анонимно) - 20 авг, 2019 19:55 (UTC) - Развернуть
(без темы) - siljah - 10 мар, 2013 08:59 (UTC) - Развернуть
(Анонимно)
28 фев, 2013 14:54 (UTC)
.
Степан Крашенинников
28 фев, 2013 19:40 (UTC)
Да при чём тут Невзоров?! Спор о педофилии Достоевского давний, прямых доказательств не существует, но косвенных довольно много. Ищите дальше опровержения жены, вот, например, статья в Новом мире от 1999 г. с блестящим на мой взгляд анализом темы педофилии в произведениях Фёдора Михайловича и более развёрнутыми свидетельствами о людях, окружавших писателя: http://magazines.russ.ru/novyi_mi/1999/5/svincov.html
(без темы) - (Анонимно) - 28 фев, 2013 20:10 (UTC) - Развернуть
(Анонимно)
28 фев, 2013 19:17 (UTC)
.
(Анонимно)
28 фев, 2013 20:08 (UTC)
Современные педофилы, устами Невзорова утверждают что непедофилов этом мире нет. Поддерживая это не считаете ли и себя пропагандистом педофилии, и на какой срок согласны для полного счастья?
Страница 1 из 2
<<[1] [2] >>
( 69 комментариев — Порадовать комментарием )

Latest Month

Ноябрь 2019
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Метки

Разработано LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow